Обезьяна Бога

Обезьяна Бога

Некромант решил поиграть в Иисуса Христа и чудом избежал участи быть сожранным заживо своим собственным ковеном.

Collapse )

Imbolc blessed be



Колесо года крутится, и вот уже и Имболк на носу. Во тьме и холоде marbh mhios - мертвого месяца - затеплилась свеча новой жизни, и Бригита пролила молоко. Первый шабаш из «второго магического креста» - Имболк-Белтайн-Лугнасад-Самайн - Имболк противопоставляется Смерти и символизирует возрождение к новой Жизни. Богиня по-змеиному оставила позади сморщенную кожу Старухи и вернулась в мир молодой прекрасной девушкой. Вселенную пронизывает энергия руны Перто - энергия вечной тайны зарождения жизни, активации мощных внутренних трансформирующих сил и магического посвящения.
Тщательно уберитесь в своем доме. Совершите омовение сами. Зажгите на ночь свечу. Оставьте на подоконнике хлебец с маслом и молоко как подношение Великим Силам. Счастливого Имболка!

Clavicula Nox



Clavicula Nox – магический символ, один из ключевых в Dragon Rouge. С латыни фраза clavicula noctis переводится как «ключ ночи».
Символ Clavicula Nox представляет собой символ Атлантов – трезубец, - заключенный в круг. Трезубец, символ Нептуна, Шивы и дьявола, символизирует бессознательное, круг же обозначает сознание. Clavicula Nox – символ, обозначающий процесс трансформации бессознательного в сознание. Это является психологическим значением мифа об Атлантиде. Томас Карлссон, один из основателей Dragon Rouge, так объясняет истоки и дополнительные значения этого символа: "Нептун, Шива и Сатана символизируют нижний слой, темную сторону реальности. Этот символ показывает нам существование мужского и женского элементов. Тантрическая традиция называет соединение мужчины и женщины центром, стимулирующим темную силу. Clavicula Nox – астральный ключ, открывающий врата ко многим различным переживаниям, которые становятся доступными для адепта после инициации в Dragon Rouge на пятом уровне, в клипоте Тагирион. Врата называются Ксон, и Clavicula Nox является картой, по которой можно их найти. Clavicula Nox – это ключ. Ключ Ночи, Nox – от Духа, от врат Ксон." Каждая ложа Dragon Rouge должна включать символ Clavicula Nox в свой индивидуальный символ.
Добавлю свои пять копеек к мнению автора статьи, переведенной мной вот отсюда http://claviculanox.com/, и многоуважаемого Томаса Карлссона. Беря за основу идею объединения подсознания и сознания, олицетворяемого данным символом, можно сказать, что маг получает ключ к вратам Духа после сборки личности и переписывания опыта прошлых воплощений из правого полушария в левое, что, фактически, делает его бессмертным. Опять все о том же - об исключительной важности этого процесса для магического развития.
И на закуску – текст и перевод Clavicula Nox в исполнении нежно любимого Therion. Текст написан, собственно членами группы Johnsson, Christofer Jan и Thomas Niklas Krister при участии самого Карлссона.

Dark horizons come close to me
and magic will be my key
I will travel through the gate
to be the finder of my fate.

Nox, the night and key
I will open your old mystery.
Key of night, open up!
Key of night, open up!

Deep abysses I sink into
and behind the light I go
My long journey never end,
but I will receive what I send.

Nox, the night and key
I will open your old mystery.
Key of night, open up!
Key of night, open up!

Темные горизонты приближаются ко мне,
Магия – мой ключ.
Я отправлюсь в странствие через врата,
Чтобы обрести свою Судьбу.

Nox, ночь и ключ,
Я открою твою древнюю тайну.
Ключ ночи, открой!
Ключ ночи, открой!

Я проваливаюсь в темные бездны
И иду по ту сторону света.
Мой путь никогда не завершится,
Но я получу то, что я отправил.

Nox, ночь и ключ,
Я открою твою древнюю тайну.
Ключ ночи, открой!
Ключ ночи, открой!

христианизация Скандинавии и дурная карма

Периодически случаются клиенты, на которых руническая магия работать категорически отказывается. Позиция последователей Атлантиды говорит в этом случае об «отсутствии генома ванов» и пр. мудреных вещах. Я же склоняюсь к не менее мудреному, но более обоснованному «кармически обусловленному» варианту. Для меня руника, во всяком случае, северная, неотделима от северного же пантеона, которому исторически на смену пришло что? Правильно. И вот именно в процессе смены религий и завязалось масса кармических узлов на почве отступничества с последующим «отказом рун работать» у тех, кто в прошлых жизнях предал эти Великие Силы. Одной из ярких иллюстраций дилеммы, которая стояла перед насильно христианизируемыми приверженцами Древних Богов, служит творчество исландского придворного поэта Х века Хальфреда Вандредскальда (Hallfred Vandrædaskald), чье имя, вернее, прозвище переводится как «проблемный поэт». Он заслужил его тем, что не смог смириться с необходимостью отказа от веры в Одина, Бога, благословившего его предков и его самого даром поэзии.
Ниже привожу оригинал и мой перевод одного из его стихотворений, читая которое,
наглядно, "с эффектом присутствия" погружаешься в атмосферу духовных терзаний и тяжелого морального выбора, с которыми Скандинавия столкнулась перед лицом необходимости принятия новой веры, активно продвигаемой, а иногда и навязываемой огнем и мечом, - как это делали короли Олаф II, Харальд Синезубый и Олаф Трюггвасон. Хальфред описывает, как его предки держались за свою веру и как больно ему сейчас предавать их. «Весь мой род прославлял Одина,» и особо уделяет внимание влиянию, которую древние боги оказывали на искусства, в особенности, на поэзию. В качестве примера особо показательным будет история об Одине и Меде Поэзии: «И тогда Один, главный из Богов, неутомимый и непреклонный в своем стремлении к мудрости, был очень раздосадован тем, что драгоценный мед тайно хранится в пещере под горой. Он направил все свои силы на то, чтобы добыть его, расценивая обладание медом поэзии достойным этих усилий». Один оценивает мед поэзии столь высоко, и поэты испытывают бесконечную признательность к Одину за этот дар. Скальды играли весьма существенную роль в общественной жизни Скандинавии; поэты возносили королей к зениту славы, но они также могли и смешать их с грязью с помощью сатиры.
Хальфред утверждает это в открытую, несмотря на запрет короля Олафа на поклонение старым богам, «на жертвоприношения» и «на следование предписаниям норн». Привожу ниже оригинал и свой перевод этого стихотворения, служащего наглядным свидетельством духовной борьбы между старой и новой верой, старой и новым путем; в нем заложено мощнейшее послание, которое может быть в полной мере прочувствовано и осознано и в наши дни.


Я поклонялся мудрому
Лорду Хлидскьялфа (Одину),
Прежде, чем все изменилось
В доле людской и в их судьбах.

Во все времена мои предки
Прославляли величие Одина; помню я
Их драгоценные вирши, работу,
Что они совершали в веках и столетьях;
И того нежелая – ведь Один
Всегда благосклонен к поэтам –
Вражду объявляю я Фригг мужу,
Чтоб за Христом идти вслед.

О, предводитель героев, я прекращаю
Взывать к Королю черных птиц (Одину)
Из мира поганых; навлек он
Бесчестье на доброе имя.

Пусть гнев разразится Фрейра и Фрейи -
Ведь в прошлом году перестал я чествовать Ньорда –
Пусть ярость могучего Тора настигнет меня,
Пусть же боги благодать обретут в Гриминге (Одине);
Со всей же любовью своей к Христу я взываю,
Единому и величайшему богу;
Ужасает меня лишь гнев Сына,
Чья сила великая правит всем миром.

Для тех, кто последовал за
Князем Соном (Королем Олафом), запрещаются жертвы;
Отречься должны мы
от древних укладов, завещанных Норнами; Люди
в негодование приводят Одина племя;
Вынужден я от рода Ньорда отречься, для того, чтоб молиться Христу.


Лето мандрагоры



Моя мандрагорушка начала в июне месяце сбрасывать листья – сначала один листок пожелтел и засох, за ним последовал и другой, и третий… «Что ж тебе не хватает,» - говорила я неразумному растению, - «Фитолампой тебя подсвечиваю, субстракт тебе сделала прям такой, как у тебя на родине, растительными наркотиками тебя подкармливаю, а ты… эх, тоже мне». Растение не внимало уговорам и точно вознамерилось поставить кеды в угол. И тут до меня дошло, что оно собралось на зимовку. Оно же из южного полушария, значит, по его календарю на дворе стоит самый что ни на есть декабрь. Причем оно проявило еще и немеряный героизм и волю к жизни, продержавшись до июня, обычно мандрагоры отправляются спать уже в конце марта-апреле. Я завернула горшок со спящим пациентом в газетку и отправила в дальний самый темный угол балконного шкафа. До встречи весной, в смысле, в октябре.
…вот и я как эта летняя мандрагора. Посреди сияющей торжеством жизни летней жары над поверхностью нет ни одного зеленого листочка; сила, изменяющая реальность, трансформирующая мертвенную юдоль в прекрасный цветущий сад, рвущаяся вовне, чтобы проявить себя и показать свою красоту миру, спит глубоко под землей, где она свернулась клубком в корне в виде человека. Она несет память о прошлых жизнях и прошлых цветениях, спит и видит сны о них…

Возвращение из мертвых



…Я до рези в глазах вглядываюсь в гладь темно-красной жидкости, заполнившей каменную купель. В оглушающей тишине мое сердце ухает так, что слышно, наверное, по ту сторону Рейна. Глянцевая поверхность постепенно теряет свой блеск, затягивается мутноватой пленкой. Я перевожу дыхание, и по ней разбегаются едва видимые морщинки. Плотная и густая, как вишневый сироп, Сила истекает из амулета, заполняет все вокруг, и, многократно отражаясь в вогнутых зеркалах, устремляется вверх, закручиваясь над купелью гигантской воронкой. Слова забытого языка вливаются в поток Силы, структурируют его и направляют. Воронка раскручивается все сильнее, Сила гудит и заставляет каменные своды содрогаться, а мою кровь вскипать. Чудовищное давление парализует тело, разрывает мышцы и ломает кости, наливая свинцовой тяжестью все члены и выдавливая кровь из глаз и из пор кожи. Сквозь адскую боль в красной пелене на периферии сознания появляется запоздалая мысль, что меня сейчас раздавит, просто размажет, как назойливого комара… кажется, я кричу… И с оглушающим хлопком Время останавливается. Сила Творения нащупала сокрытое там, под гладью красного, и влилась в него, заполнив до предела. Медленно, очень медленно, кровь в купели расступается, выпустив на поверхность тело, изогнутое, сведенное страшной судорогой. Запрокинутая голова, раскрытый в беззвучном крике рот; взметнувшиеся волной волосы орошают меня с ног до головы каплями красного. Пустота под впавшими ребрами заполняется, невидящие глаза широко распахиваются, слипшиеся легкие с шумом втягивают воздух, нечеловеческий крик боли взрезает тишину. Время опять вернулось к своему нормальному течению, и я подхватил падающее тело Салима, не давая ему погрузиться обратно в купель. Лицо его искажала гримаса боли, плотно сжатые веки трепетали под сведенными бровями, судороги то и дело сотрясали его тело, заставляя выгибаться дугой на моих руках. Я вытащил его из купели и наскоро завернул в заранее заготовленную простыню, стараясь не разрывать касания, не отпускать его тела. Дыхание с хрипами и стонами срывалось с его губ, заострившийся кадык бешено ходил туда-сюда. Потерпи, потерпи, милый. У меня получилось. Я опустил его уже в другую купель, заполненную просто теплой водой. Не веря случившемуся, я омывал его согревающееся, наполняющееся теплом и жизнью тело, стирал кровь с лица и волос, бормотал какую-то несусветную успокаивающую и трогательную чушь, обнимал изо всех сил, чтобы не дать очередной судороге причинить боль тому, кто был моим смыслом жизни.
«Сали, Сали, ты слышишь меня?» Веки дрогнули, и капелька крови сорвалась со слишпихся ресниц. Я отер ее краем простыни. Веки вновь содрогнулись, и слегка приоткрылись, позволив мне увидеть исполненный чудовищной муки взор. В оцепенении я смотрел в глаза своему вновь обретенному возлюбленному и не видел в них ничего, кроме запредельной, невыносимой боли. Потрескавшиеся губы с трудом разлепились, но я не услышал ничего, кроме стона. Он опять пошевелил губами, пытаясь что-то сказать, и я видел, каких усилий ему стоит эта попытка. Я склонился над ним, стараясь расслышать, что он пытается сказать. «Сали, я здесь, милый, я здесь, я никогда тебя не оставлю,» - я гладил его лицо, волосы, вытирал подушечками пальцев выступившую на лбу испарину и кровь. И, приблизив ухо почти вплотную к его губам, услышал: «Больно…».
…Я все же вырвал свое Сокровище из лап Смерти. Уже третьи сутки я не смыкал глаз у кровати Салима, творя целящие заклинания, согревая его своим телом, разговаривая с ним, вернее, давая ему слышать свой голос, потому что сам он почти не говорил. Он лежал без сил и без движения, за исключением тех моментов, когда его сотрясала судорога, молнией пронзая его совсем исхудавшее тело и заставляя его биться и метаться по всей кровати. Я поил его смесью вина и моей собственной крови, вливая ее ему в рот из своих губ. Кроме этого, никакой еды и питья его тело, возвращенное к жизни магией, не принимало. Большую часть времени он спал, иногда открывал глаза и тихо лежал, смотря в потолок. Не знаю, видел ли он меня; но я знаю, что там, за завесой боли и бессилья, точно был Он, это его душа откликнулась на мой зов и вернулась ко мне. Я не мог насмотреться на него, не веря в свершившееся чудо, боялся сомкнуть глаза даже минуту, отойти даже по нужде, опасаясь оставить его одного. Я ласкал и гладил его, целовал его лицо, шею, запястья и тонкие пальцы, расчесывал волосы и обтирал все тело чудодейственными эликсирами. Хотя один раз сон все же сморил меня. Открыв глаза, я увидел, что Салим смотрит на меня, лежа на боку. Я его не переворачивал, значит, слава Богам, он начал двигаться сам, пусть такое простое движение, но все же, это уже прогресс. Я улыбнулся ему и увидел, что он хочет что-то сказать. «Мати, мне очень, очень больно,» - его еле слышный шепот ожег мне ухо. Взор его был наполнен все той же мукой, что и в первый день.
…Минуло три недели. На рассвете двадцать первого дня я закутал Салима в одеяло потеплее и вынес его невесомое тело на смотровую площадку сторожевой башни. Мы молча смотрели, как на востоке занимается пожар нового дня. Первые солнечные лучи коснулись волос моего любимого, создав вокруг его головы свечение наподобие нимба. Он улыбался, лежа на моих руках. «Мати, я люблю тебя,» - произнес он одними губами. «Отпусти меня, прошу,» - из-под пушистых ресниц выкатилась слезинка. Каждую минуту, каждое мгновение этой украденной у смерти жизни, вернее, этого подобия жизни, на которое я его обрек, он страдал, терпел ужасную боль, мужественно терпел ее, чтобы избавить меня от другой боли - боли потери. «Так больно, Сали?» - он, закрыв глаза, утвердительно покачал головой. «Я больше не могу. Прости меня».
Я беззвучно рыдал, содрогаясь всем телом, не стыдясь и не сдерживаясь, заливая предательской влагой его лицо и грудь, а его ладонь лежала на моем затылке, и пальцы едва заметными движениями перебирали мне волосы. Я достал мизерикордию из поясных ножен, ее лезвие блеснуло алым, отражая лучи восходящего солнца. Он утверждающе прикрыл глаза и улыбнулся. «Люблю. Всегда». Я приник к его губам и вобрал в себя его последний вздох, потому что в этот момент жало трехгранного «милосердного» кинжала пронзило сердце самого любимого мною во всех мирах существа – со спины, направляемое моей собственной рукой.
...Потому что я впервые понял, что любить – это не только безраздельно владеть, но и уметь отпускать.

Гоуска, замок охраняющий врата в инферно. Часть 2



…Молодой парень, издалека улыбаясь мне, пересекает двор и открывает калитку, впуская меня. «Добро пожаловать!». Во дворе пустынно. Слева при входе стоит шатер с напитками и снеками, в нем мается симпатичная девушка. На длинных лавках, попивая колу, сидит семья – муж, жена, пухлый подросток с плейстейшн в руках. Видимо, одна из машин, стоявших внизу на стоянке, принадлежит им. Парень, открывший мне дверь, скорее всего - кто-то типа администратора, - он по-хозяйски прикрикивает на скучавшую девчонку-продавщицу, и та резво бежит убирать опустевшие пластиковые стаканы со стола посетителей. Он объясняет мне, что в замок пускают только с экскурсоводом, следующая экскурсия начнется только через полчаса, и она только на чешском. Я расстроено хмыкаю. «Ничего,» - успокаивает меня парень, - «Я вам дам перевод текста, который будет рассказывать экскурсовод, на английском». Окей. Я послушно иду за ним в кассу, устроенную в окошке рядом с дверью, ведущей во внутренние помещения, и покупаю билет. Ждать еще долго, и я разговариваюсь с парнем. Для начала, я хочу выяснить, как мне отсюда выбираться, потому как перспектива топать по лесу обратно до Ждиреца меня отнюдь не радует, да и то, что он самый ближайший населенный пункт, от которого ходит транспорт, мне уже не кажется аксиомой. Парень показывает на карту – ближайших населенных пункта два, из обоих допоздна ходят автобусы. В Дубу дорога лежит через поселок Блятце, конечный пункт второго пути – город Бездец. Я мгновенно делаю выбор в пользу Блятца – оно звучит как-то роднее, а вот Бездец почему-то отпугивает. «А сколько километров в Дубу через Блятце идти?» - «Двенадцать», – отвечает парень. «А до Бездеца?» – «Столько же». И тут смеяться мне совсем уже не хочется. «Это точно ближайшие?» - «Да, причем это если вам сильно повезет, и вы успеете дойти туда до отхода последнего автобуса». Перспектива провести ночь в «таинственном месте», а точнее – в полном одиночестве в «таинственном лесу» оказывается вдруг гораздо более реальной, чем казалось. Я начинаю всерьез обдумывать вариант остановки на ночь где-нибудь в Блятце. Интересно, есть там хостел? Или может, здесь принято пускать путников на постой?
Я покупаю подробную карту окрестностей и пару «чертовых червонцев» - местных сувениров, - и, потрепавшись с парнем, узнаю, что замок принадлежит знатному семейству местных буржуа, чуть ли не хозяев «Шкоды», перекупивших его в после Первой мировой войны у разорившихся прежних владельцев. Туристов начали пускать в замок только в 1999 году, т.к. хозяева используют замок по назначению – т.е. живут здесь, правда непостоянно, и в их апартаменты посетителей не пускают. Рекламы особой для замка они не дают, что, однако, и без комментариев администратора было заметно. Так, держат здесь несколько человек персонала, чтобы пускать и обслуживать тех любознательных, кто все же сюда доберется. «Вообще – Гоуска необычный замок,- вы же поэтому приехали на него посмотреть?» - парень подмигивает мне, или мне это кажется… «Некоторые даже ощущают что-то типа незримой преграды, которая мешает им перешагнуть порог. К нам много разных людей приезжает – и историков, и реконструкторов, и просто любителей древности, даже уфологов хватает,» - парень усмехается. «Да и колдунов с магами,» - и в упор смотрит на меня. Блеать, спалилась! «Да, весело здесь у вас. И людно» - я возвращаю ему такой же взгляд в упор и усмешку с небольшим поворотом головы - как бы оглядывая пустой двор и придавая сакрастический тон моим последним словам.
… Тяжелые двери открываются, выпуская стайку оживленно переговаривающихся туристов, небольшую, человек 7-8. Совсем молодая и совсем реально страшная и нелепо одетая очкастая девица приглашающим жестом распахивает дверь пошире. Парень-администратор подталкивает меня к ней, вручив в руки канцелярскую папку с пластиковыми файлами: «Вот текст экскурсии на английском».
…Хотя замок Гоуска был впервые упомянут в летописях в 1316 году, недавно нашли доказательства того, что он существовал уже во время правления чешского короля Вацлава (Венцеслава) Первого (1230-1253). Вместе с тем, замок не был нанесен как на карты того времени, так и на более поздние, несмотря на то, что он намного древнее расположенных поблизости замков Бездец и Кокорин. Часть архивных документов, хранившихся в замке, бесследно исчезла в 1938-45 годах во время фашистской оккупации. Современники говорили, что в замке был организован штаб СС и неясно упоминали о том, что за высокими стенами проводились секретные эксперименты по «созданию чистой расы». Возвращаясь к временам более древним, нельзя не сказать о том, что местность, в которой построен замок, была заселена задолго до прихода христианства. Мда, а сейчас заселенцы все куда-то повально подевались… Местные легенды говорят, что виной тому стала чудовищная расселина в скале, из которой вырывались зловонные испарения и вылезали странные существа, – полулюди-полуживотные и страшные крылатые твари – то ли уродливые птицы, то ли создания ада. Напуганные крестьяне пытались завалить расселину камнями и ветками, но все напрасно – даже через несколько лет упорных трудов расселина оставалась все такой же бездонной. Три года потребовалось тогдашнему владельцу замка Яну - младшему Вартенбергу, чтобы все-таки засыпать адское отверстие. А месте дыры поставили дворцовую часовню, посвященную архангелам Михаилу и Гавриилу – предводителям небесного воинства в войне против Падших.
После Вацлава (Венцеслава) Первого владение замком перешло сначала к Вацлаву (Венцеславу), как можно догадаться - Второму (1283-1305), - затем к Пшемыслу Второму Отакару (1253-1278), а после – к благородному семейству Хозяев Дубы, сильнейшему клану в истории страны. За всю свою историю Гоуска сменил множество владельцев – среди его хозяев были представители таких уважаемых благородных семейств, как Хозяева Смижица, Хрзан Харасовский, Альбрехт Вальдштейнский, Вероника Сульзская, Иполита Хольфкирхен, благородное семейство Куник, принцесса Хоэнлоэ и графиня Элеонора Андрасси.
…Я шлепаю за экскурсоводшей по истертым каменным плитам внутреннего двора. И я слышу, слышу эти голоса из снов совсем рядом, ближе, чем рядом, - в моей собственной голове… Они перекрывают голос экскурсоводши и все остальные внешние звуки. Им плохо, плохо… На стене замковой часовни архангел Михаил пригвождает к земле дракона и растаптывает его крылья.

 

Со стены напротив на него с отчаянной немой мольбой смотрит человек, в которого летит стрела, пущенная из лука женщиной-кентавром с обнаженной грудью. Но архангел слишком занят, чтобы его спасти…
Здесь голоса меня уже оглушают, и сознание плывет. Дыра в инферно, на которой был построен замок для ее охраны более, чем реальна. Бездонная дыра, которую безуспешно пытались засыпать, но которая мельче от этого не становилась… Замок, одиноко стоящий среди бескрайних лесов чешско-моравской возвышенности представляет собой уникальное фортификационное сооружение. Для защиты от оленей и зайцев? Я медленно качаю головой. Для защиты от того, что было заключено внутри. И толстые стены, наклоненные внутрь, и то, что замок строился «изнутри-наружу», и то, что в средневековье защитные сооружения были направлены не вовне, как им подобает, а внутрь, - тому подтверждение. Сила, которая заперта здесь, бурлит под моими ногами, в толще скалы, на которой построен замок. Я ощущаю ее перемещение по подземным катакомбам и ее чудовищные толчки в замурованные проходы. Да разве ж ЭТО камнями и песком удержишь… Мой взгляд падает на фигуру архангела Гавриила, держащего в руке весы, в одной чаше которой сидит крылатый змееныш, а вторая отсутствует полностью как класс, поскольку на месте, где она должна быть расположена, вырублено окно. И чаша со змеенышем легче, задираясь выше той, которая должна быть там, в окне…



...В сумрачном мареве пространства часовни проступают слабо светящиеся енохианские символы. Повсюду. Везде. Ими испещрен пол часовни, стены, потолок. Непроизвольных вздох вырывается у меня. Наверное, слишком громко, - страшенная девица вдруг замолкает и недовольно смотрит на меня, поджав губки. Я смиренно киваю ей, - в смысле, простите, впечатления переполнили. Видение исчезает, да и голоса становятся как-то глуше, и я прислушиваюсь к экскурсии, понимая с пятого на десятое. А рассказ интересный – ум людской, как известно, пытлив, и идея исследовать дыру в инферно неоднократно посещала власть имеющие головушки. А поскольку своих головушек было, ясно дело, жаль, исследовать дыру послали приговоренного к смерти заключенного. Бедолага должен был спуститься в дыру по привязанной веревке, и, вернувшись, рассказать, что он там увидел. Спуститься то он спустился, однако рассказать ничего, увы не смог. Он пробыл в дыре всего несколько минут, когда его чудовищные вопли и исполненные запредельного ужаса мольбы поднять его наверх огласили всю окрестность. Вытащили его назад в абсолютно невменяемом состоянии, трясущимся и истошно рыдающим, в одночасье постаревшим и абсолютно седым, после чего он испустил дух, так и оставив всех в неведении относительно содержания дыры. Помимо этого эпичного случая, нам рассказывают наиинтереснейшие байки о являющихся путникам странных призрачных процессиях людей, связанных цепью, с огромными черными собаками, их охраняющими, о том, что в одном месте часовни можно увидеть частично почерневшую плитку, которую, видно периодически коптит прорывающийся снизу адский пламень, о появлениях фигуры черного монаха без лица и о призраке капитана Оронто, возглавлявшего некогда гарнизон шведских оккупантов и практиковавшего черную магию в надежде обрести бессмертие, но бесславно принявшего смерть от стрелы местного патриота, так и не найдя чудодейственного рецепта.
Шегг возится внизу все сильнее и сильнее, поднимая приплюснутую голову с осклабленными зубами и толкая меня куда-то под сердце. Я не могу его выпустить сейчас, на глазах у всех. Пытаясь сосредоточиться на исторических былях и небылицах, я старательно увожу свое внимание от этого неумолимого и неостанавливаемого движения, которое вот-вот одолеет мои бастионы защиты, и я свалюсь в припадке, уподобившись многим экзальтированным посетителям проклятого замка.
…Мы выходим из часовни. Дышать явно легче, но не намного. Путь лежит через зал охотничьих трофеев, стены которого были сплошь увешаны головами оленей и кабанов, эманации смерти плывут плотным холодным муаром и концентрируются в соседнем зале на лезвиях и остриях тяжелых двуручных мечей, ледяным пламенем горят в изгибах в прямом смысле убийственно потрясающего огромного фламберга.







По пути на второй этаж мы минуем небольшую комнату-мезонин, используемую как готический рыцарский зал. Скромное с виду помещение таит очередную загадку – самую старую фреску, сохранившуюся в Гоуске. На фреске кельтский орнамент, типичный для 5-7го века, а к веку 13му, когда был построен замок, уже 600 лет как переставший использоваться. Кельтский орнамент 5го века на готической штукатурке готического поперечного свода потолка13го века, угу. Спуск вниз, в подвал – небольшую комнатку, вырубленную в скале, на которой стоит замок, и служившую ранее контейнером для сбора дождевой воды, что было весьма насущной потребностью для обитателей замка, поскольку естественных природных источников питьевой воды поблизости не было. Сейчас подземелью придан тематический «адовый антураж», и я не без удовольствия взгромождаюсь на кованый трон черненого железа.



…Экскурсия закончилась, туристы делают прощальные фото на фоне колодца во внутреннем дворе и направляются к выходу, я же поворачиваю обратно в часовню. Экскурсоводша подлетает ко мне как разъяренная фурия, и орет, указывая в сторону двери. Вот уж точно повода для такой реакции я ей не давала и уже открываю рот, чтобы поставить злобную дуру на место. Дверь рядом со входной приотворяется, и оттуда выглядывает на шум парень-администратор. Он говорит мигом заткнувшейся девице несколько фраз, из которых я понимаю общий смысл «оставь ее в покое, пусть идет». Я захожу в часовню.



Сдерживать Дракона я уже не могу, да и не зачем. Я прислоняюсь спиной к стене и без сил сползаю на холодный каменный пол, пытаюсь примоститься на нем поудобней… Енохианские письмена полыхают перед глазами. Сила рвется из меня наружу, копится раскаленным шаром в районе солнечного сплетения, раздвигает ребра чудовищной болью, не надо, хватит, хватит, я закусываю мякоть ладони, чтобы не заорать от боли, я не выдержу, нет… во рту солоно… как в замедленной съемке огромная жирная капля темно-красного летит к каменному полу, и звонко шлепается на него, разлетаясь на брызги. Внутри меня что-то лопается – наверное, сердце, наверное, легкие…. Мир застывает в нестерпимом, выжигающем роговицу сиянии – а я не знала, что черный свет такой яркий… Сила изливается из меня наружу, течет по полу, растекается темными струйками и озерцами… и там, где она касается письмен, они бледнеют и исчезают… Что-то чудовищно огромное бахает снизу в пол, так что кованые канделябры у алтаря тихонько лязгают и качаются. А потом – еще удар, и еще. Тень поднимается над полом, как темно-серая дымка, стирая границы пола, открывая перед собою бездну… или это у меня в глазах темнеет… Я неудержимо соскальзываю в эту бездну… еще один такой удар – и я буду там…

…Первыми я увидел близнецов. Они лежали вместе, будто обнявшись, даже в смерти. Вокруг них горой громоздились трупы врагов – с таким количеством нападавших у них просто не было шансов. Бедные мальчики дорого отдали свои жизни… Каспар прикрыл собою Яна от страшного удара мечом, полностью приняв его на себя. Но другой сокрушающий удар достал его брата со спины, разорвав тело от шеи до грудины. Губы братьев почти соприкасались, пшеничные волосы склеились от запекшейся крови. Они смотрели друг на друга невидящими глазами, и на нетронутых лицах обоих застыло выражение скорби и тоски, столь несвойственное им при жизни. Они успели попрощаться, счастливые… Чуть поодаль громоздилось массивное тело Боно, я узнал его лишь по остаткам доспеха, выглядывающим из-под трупов противников, от лица же осталось кровавое месиво. Я как во сне делал шаг за шагом по страшной чавкающей массе из грязи и крови, и каждый шаг вбивал еще один раскаленный гвоздь в мое сердце. Клаас. Александр. Пит и Коен. Дачс и Майко. Мои мальчики лежали здесь все. Мертвые. Холодные. Прекрасные, как и при жизни. В эпицентре битвы. В окружении поверженных врагов.
…Я повернул носком сапога голову, украшенную медно-рыжими кудрями, уже впитавшими в себя грязь и влагу. Такого медного цвета природа не воспроизводила ни у одного из смертных, кроме него. Эрик. Я знал это еще до того, как мой взгляд встретился с мертвым бледно-бирюзовым взором. Меткий удар Ари, покоившегося рядом, рассек левый глаз и щеку, исказив посмертной насмешливой ухмылкой рот, непропорционально большой от запекшейся вокруг него крови. Сука!!! Отсоси, мразь!!! Я с яростью вогнал кованый нос своего сапога между его губами и услышал треск зубов, выворачивающихся из десен. Мертвец раззявил рот еще больше, насмехаясь надо мной, и жидкость из рассеченного глаза вытекла, замарав светло-коричневую кожу голенища. Неистово я обрушивал на мертвую голову удар за ударом, втаптывая в грязь ненавистное лицо, уничтожая рот, который когда-то страстно ласкал меня, и глаза, когда-то вожделенно глядевшие на меня… превращая в ничто череп, внутри которого созрела предательская мысль… Снова, удар за ударом, кованый каблук крушил еще недавно живую плоть. Смешивая ее с грязью и глиной…

…Я стоял на коленях в грязи перед своим поверженным и растоптанным врагом. Отвернувшись, закрыл глаза Ари, который навзничь лежал рядом, с клинком Эрика, торчащим из груди. Я узнал его по эфесу – это был тот самый клинок, который тот снял с поверженного командира наемников после стычки под Веймаром. Тогда мы все были очень молоды, безрассудно отважны, неистово счастливы… Слезы градом катились из моих глаз, неконтролируемо, нежеланно, беззвучно. Я оплакивал свою победу и свою жизнь. Свое недолгое счастье и прОклятое знание. Своих любимых и своих врагов. Кровавое месиво холодило колени и впитывалось в одежду. Я уйду отсюда намного больше и тяжелее, чем пришел сюда. Я унесу в себе и на себе тяжесть их крови и тяжесть их жизней.
…Я с трудом встал с колен. Их кровь и их жизни оказались слишком тяжелой ношей. Смертельный холод поднимался от щиколоток, холод, от которого стыла в жилах кровь и каменел каждый мускул и каждая жилка. Меня шатнуло, и я с трудом удержал равновесие, сделав пару-тройку шагов на негнущихся ногах. Холод подступал к сердцу, окружая его и сжимая ледяными тонкими пальцами. Амулет из проклятой крепости
** отчаянно пульсировал на груди. Балансируя на грани сознания, со свистом наполняя сжимающиеся легкие воздухом, так что каждый вздох разрывал мне грудь чудовищной болью, я понял, я отчетливо увидел смертные заклинания, семена смерти, посеянные мною самим в эту землю и укоренившиеся в ней. Смерть прорастала из земли тончайшими всходами в любую живую плоть, соприкасавшуюся с ней, поражала и опутывала ее наподобие конского волоса, чтобы расцвести в ней и принести свои страшные, налившиеся красным смердящие плоды. Коварная и кровавая грязь раскинулась внизу хитросплетением силков. Еще шаг – и зверь будет пойман. Будет безысходно биться в узлах, затягивающихся от каждого его движения… Узлах, опутывающих каждый мускул и каждый сустав. Тонких нитях, прочнее которых нет ничего на свете, опутывающих сердце и мозг. И рассекающих сердце и мозг ледяными звенящими струнами. Звон. Звон… Земля, пропитанная смертью, неотвратимо тянула к себе. Выпущенная мною Сила, кажется, добралась и до меня. Что ж, если так, я иду к вам, мои милые. Шаг. Еще шаг. Земля качнулась и поменялась местами с серым небом.

…Что-то холодное и шершавое давит мне на щеку. Сильно саднит скула. Я приоткрываю глаза и вижу перед собой серые плиты и часть стены. Где я? Память быстро возвращается и уже через пару-тройку секунд я осознаю себя, лежащей в неудобной позе, с щекой, прижатой к выщербленной каменной плите пола часовни замка Гоуска. Сверху укоризненно смотрит архангел Гавриил, замахиваясь на меня мечом. В голове звенит – наверное, от удара об пол. Или, скорее, от тишины… Голоса утихли. Шегг исчез где-то в одному ему ведомых глубинах. Я сижу еще чуть-чуть и аккуратно, придерживаясь за стену, встаю. Грудь болит так, как если бы я в бронике словила с пяток пуль прямым попаданием. Но сердце цело, легкие, блин, тоже... Неглубоко дыша, я ковыляю к входной двери. Заперто. Еще несколько метров до каморки администратора – его понимающий и грустный взгляд и звяканье ключей в руке. «Благодарю тебя, очень благодарю. Успехов!» - моя ладонь в прощальном жесте, и его - в таком же ответном. Пусть защитит тебя Темный Лорд, хранитель. Ворота замка захлопываются за моей спиной.
…Карамельно-розовый свет заходящего солнца заливает окрестности. Сколько же времени прошло? Смартфон показывает 19:30 и умирает, оставив меня без выбора, - мне предстоит двенадцатикилометровый путь в Дубу. Дедуля в харчевне «У конца сил» продает мне пиво в термостаканчике для супа, и я иду, бездумно прихлебывая его, отгоняя невесть откуда взявшихся ос и радуясь тому, что дорога идет вниз, а не вверх. Я не хочу думать о случившемся, совсем не хочу. Дорога бежит с холма и, миновав заброшенный пансион, упирается в развилок со множеством указателей. Сверившись с купленной картой и выбрав «Блятце» как промежуточный пункт к Дубе, я углубляюсь в лес, следуя направлению, в котором показывает деревянная стрелочка.

…заболоченная почва под ногами и сплетение ветвей над головой. Тяжесть на душе и воспоминания, воспоминания, воспоминания, нахлынувшие оглушающей лавиной и выбивающие слезы из глаз и рыдания из груди. Звон металла о металл и реки крови и огня. Нежные и яростные прикосновения обнаженной кожи к коже. Речитатив давно умершего языка в темной крипте. Сила, струящаяся по всему телу и изменяющая мир по моей воле. Жертвенный нож над живой содрогающейся плотью. Моя прошлая жизнь. Раздумья, желания, страсти, любовь и страдание, болезни и пиршества, заклятые враги и не менее заклятые друзья, поиск истины и «пошло оно все к черту» - в отмеренном нам кургузом временном отрезке, зажатом между рождением и смертью, между неосознанностью младенчества и маразмом старости – ну это для тех счастливчиков, кто до нее доживет. Личность моего воплощения переписывается с жесткого диска вселенной на мой встроенный жесткий диск, и та жизнь становится такой же моей, как и эта… Это мои глаза видели падение непокорной Дамьеты и читали запретные рукописи, это моя рука искусно владела мечом и убивала как врагов, так и невинных, это моя сила и моя воля выпустила в мир то, что сдерживали древние печати вот уже тысячи, нет, больше, десятки тысяч лет, и чему не было в нем места. Иду, размазываю по лицу слезы, сопли и косметику и рыдаю. Видно, мой экслюзивный квест на каждую жизнь, - выпускать в этот мир очередную срань господню, стосковавшуюся взаперти. Затем сюда и позвали. Сильный шорох и возня в опасной близости со мной выдергивает из раздумий. Черт, зазевалась, ворона! Я все же в диком лесу! В памяти всплывают головы клыкастых кабанов и вепрей на стене замка и смерть неосмотрительного короля из популярного сериала***. Не помня себя от ужаса, я уже у ближайшего дерева – если сейчас из кустов кабан… свиньи по деревьям вроде не лазают. Прям из под моих ног выскакивают два Бемби. Аккуратная головки с огромными коричневыми глазами и дрожащими ноздрями украшены маленькими рожками. Протяни руку – и можно погладить рыжий бочок с белыми пятнами. Пару биений сердца олени смотрят на меня в упор, а потом как по команде срываются вверх по склону оврага.



…Лес впереди светлеет, и я выхожу на шоссе. Ну не то, чтобы прям автобан с отбойниками, но нормальное такое двухполосное загородное шоссе – одна полоса туда, другая оттуда. Сверяюсь с картой. Все правильно, до Блятце еще три километра. Спасительная мысль остановить попутную машину озаряет мое существование светом надежды (да, да, мужики, не женитесь на Надях, Надежда умирает последней). Кой и освещает мой путь в сгущающихся сумерках еще минут сорок. Ни одной машины – ни туда, ни оттуда. В гордом одиночестве миную Блятце, и свет надежды гаснет. Маленькая деревенька без признаков жизни – как и обследованный мною днем Ждирец. Правда, она показалась мне побогаче – архитектура помоднее, домики сплошь двухэтажные, заборы повыше. Но ни света в окошках, ни звука работающего телевизора за высокими заборами. Чешский бермудский треугольник в действии. Автобусная остановка с лавочкой и расписанием. Последний автобус сегодня ушел в 17:30. Хищно смотрю на лавочку. Первый автобус завтра – в 8:00. Нет, сон на автобусной остановке – это для слабаков. И топаю дальше. К Дубе.
…За прошедший час мимо проехали пара машин туда и одна – обратно. И никто, никто из этих долбанных буржуазных сук на своих долбаных кредитных авто даже не притормозил! Я ж не бугай арабской наружности, я маленькая девушка вполне европейского вида, и я блин иду одна ночью по лесу! И во всех авто был только один водила, вез только одну свою драгоценную жопу, без пассажиров! Твари! Пожелания расколошматиться нахер, попасть под грузовик, врезаться в стену, а затем, распалившись – и проклятия по всей проформе несутся вслед горе-водилам.
…В ночной тишине рокот мотора слышно километров, наверное, за пять. А до Дубы осталось еще три. И да, я устала. Груз не только и не столько физический – хотя по моим подсчетам я прошла за сегодня не меньше двадцати пяти километров, а то и больше, - сколько эмоциональный и душевный. Все эти откровения и энергетические практики с участием инфернальных сущностей, они, знаете ли, достаточно выматывают. Машина приближается, свет ее фар уже выхватывает из темени придорожный кустарник и сосны. Я поворачиваюсь лицом к машине и вытягиваю руку с поднятым пальцем. Достаточно безнадежно. Но вдруг машина тормозит и останавливается чуть поодаль. Пассажирская дверь открывается и девушка призывно машет мне рукой. Я бегу к авто, пара секунд – и вот я уже на заднем сидении. Милые молодые ребятки, парень и девушка, согласны меня добросить до Дубы, и я готова их расцеловать. Есть все же хорошие люди на этом свете. Девушка, учуяв во мне иностранку, расспрашивает меня о всякой ерунде, я ей что-то отвечаю, они едут на дачу в 12 км от Дубы – там сейчас их родные. В непринужденном легком трепе доезжаем до Дубы, и я вижу знакомый автовокзал. Я благодарю ребят, они улыбаются, желают мне счастливого пути и машут руками на прощанье. Я заскакиваю на подножку автобуса, когда тот уже трогается. Последний автобус сегодня, идет на Окна. «Есть ли в Окна железнице станиче?» - на мой вопрос водитель утвердительно кивает: «Е, е».

…Через час с небольшим выхожу вместе с остальным народом на площадь провинциального городка. Станция прячется от меня, не могу ее найти, и иду по рельсам. Вдалеке стоит конструкция из двух вагонов, возле которой вижу женскую фигуру в униформе. Ускоряю шаг, приближаясь к ней. «Как добраться до Праги?» - в ответ она машет рукой в сторону вагона. Я забираюсь внутрь, все еще сомневаясь. Я единственный пассажир. Через минут пять она заходит, забирает у меня сто двадцать крон и выдает билет. Кручу его в руках, усмехаюсь: следующая станция – «Дно болота»**** Устраиваюсь поудобней на велюровом сидении и закутываюсь в толстовку, надвигая на лицо капюшон. Первый раз за весь день мне удобно и спокойно, хоть тело и ноет от усталости. Прикрываю глаза - до Праги целых четыре часа. Да за четыре часа всю Чехию можно объехать!

…Я лежал в колыбели. Нет, не в колыбели, раньше, еще раньше, в материнской утробе – влажной, мягкой, теплой, безопасной… И видел Его. Он смеялся и тянул ко мне руки. Его губы беззвучно повторяли мое имя… не помню, какое.
…Глаза сами открылись. И встретились взглядом с его глазами. Радость и счастье ЗАполнили все мое существо. И не успев ПЕРЕполнить, схлынули… Что-то не так. Мучительно напрягая память, я пытался осознать, что же именно. И рывком подскочил на колени. И словно снаружи услышал свой собственный… вой. Душераздирающий, отчаянный, покрывающий милю за мертвой милей… Я орал как зверь в силках. И я не мог отгрызть предавшую меня ногу, отгрызть, чтобы освободиться, отгрызть, чтобы убежать отсюда. Потому что на согнутом колене моей ноги лежала его голова. Под  неестественном углом к телу. С открытыми глазами голубее неба в июльский полдень. И копна черных локонов покрывала мою икру и голень и спадала в грязь.

…Я обнимал его, нежно и сильно… прижимал к своему сердцу его холодное, слишком холодное лицо и целовал застывшие губы. Выл, задыхаясь от слез, и шептал ему на ухо милости и непристойности… укачивал, как ребенка. расчесывал грязной пятерней его волосы, в крови и в липкой глине… стараясь не касаться страшной раны на затылке. Раны, лишившей его – жизни, а меня – смысла жизни. И грязь под моими коленями была грязью творения, из которой нас всех создал отвергнутый нами бог, и в которую он нас всех вернул… грязью, напоенной кровью и жизнью до отвала. Нити жизни и смерти сплетались и расплетались, проникали друг в друга радужной пленкой на поверхности озерец дождевой воды и крови. Я встал во весь рост, на вытянутых руках показывая тело любимого тому, кто там, за серыми облаками распоряжается нашими жизнями, и проклял эту землю. Проклял того, кто силою своей уничтожил всех, кого я люблю. И того, кто молчаливо глядя сверху, позволил это сделать.

…За окнами поезда темно. Я ежусь в легкой куртке от ночной прохлады и вытираю слезы, выступившие во сне. Под мирный перестук колес я еду в Прагу. А потом – домой…



Houska Castle: Houska 1, Houska, 47201 Okna. 50.490880, 14.624119


* если кто решится повторить мое путешествие, нелишним будет знать, что в Чехии билеты на междугородние автобусы продаются не в кассе автовокзала, как в приличных европейских и не только европейских странах, а у водителя в салоне непосредственно перед отъездом – как в подмосковной маршрутке.
** речь идет о Дамьете, крепости в Египте, в штурме которой Матиас, от лица которого ведется повествование, принимал участие во время Пятого крестового похода.
*** имеется в виду гибель короля Роберта Баратеона в сериале «Игра престолов».
**** «Дно болота» - станция, на которую едет на призрачном поезде Тихиро - главная героиня аниме «Унесенные призраками», - чтобы спасти своего друга-дракона.

Гоуска, замок охраняющий врата в инферно. Часть 1

«Я шел по лесу недалеко от града Гоуска. Вдруг под градом треснула скала, образовалась дыра, и из дыры этой стали показываться злые духи и превращаться в животных»
(из письма Вацлaва Гайека из Либочан своему брату Эдуарду, XV век)





…голоса обитателей преисподней зовут меня… они зовут меня вот уже года полтора, почти каждую ночь я слышу их призыв – иногда завораживающим шепотом, иногда отчаянным криком – называют они имя того, кем я была когда-то. Наутро после каждого такого «общения» я просыпаюсь с ощущением, как будто меня постирали в машинке и потом отжали на высоких оборотах. Иногда они замолкают, но всего лишь для того, чтобы через пару недель возобновить свои попытки уже с удвоенной силой. Спустя некоторое время я в своих полуснах-полуяви начала видеть место, в которое меня столь отчаянно тянет: неприступная цитадель с толстущими стенами, квадратная в плане, посреди бескрайних лесов. Если уж это место и его обитатели проявляют такую настойчивость, пробиваясь ко мне, - я столь же настойчиво попыталась пробиться сквозь вязкий туман пространства прошлого, чтобы, в конце концов, определить уже, что же это за нафиг такое, и почему оно появилось у меня на горизонте. Но воды Леты надежно удерживают свою добычу, и моя память очередной раз спасовала; место неуловимо ускользало… и я бросила это безнадежное занятие. Одной тайной в жизни больше, одной меньше, - какая, в конце концов, разница.
Как-то раз, не найдя себе лучшего занятия в неимоверно скучных гостях, я лениво щелкала пультом от телевизора, и, в очередной раз переключив канал, так и замерла с открытым ртом. В кадре крупным планом стоял МОЙ ЗАМОК. Я судорожно надавила на кнопку громкости, чтобы расслышать конец фразы о том, что этот замок в Чехии охраняет врата в ад. Не много, не мало… Странно, неоднократно будучи в этой стране, я никогда не слышала о подобном, мягко говоря, странном месте. Остаток ночи был с пользой проведен в интернете в поисках инфы о чешском замке.

…и вот я снова в Чехии. Голоса из замка – да, теперь я знаю, где он, и как называется, - голоса из замка Гоуска звучат совсем близко и очень громко. Они невыносимы, они давят на барабанные перепонки и заставляют меня малодушно напиваться до чертиков, чтобы перестать слышать их в вате пьяного забытья. Уже по прибытию я поняла, что совершенно не хочу ехать туда и сталкиваться с тем, что меня там ждет. Но…
…полшестого утра, и я с красными от бессонницы и возлияний глазами стою у информационной стойки Центрального вокзала в Праге. «В какой-какой город вам надо?» - до омерзения бодрый и свежий молодой человек по ту сторону прилавка недоуменно и чуть брезгливо смотрит на не совсем протрезвевшую встрепанную иностранку. «Ж-д-и-р-е-ц» - очередной раз раздельно по буквам произношу я название городка, указанного как крайняя точка, до которой можно доехать на общественном транспорте по пути к Гоуске. Парень покачивает головой: «Нет такого города». Меня это начинает уже откровенно злить, его показная компетентность и легкий пренебрежительный тон по отношению ко мне становятся последней каплей. «Учите матчасть, юноша! Это ваша страна, не моя!» - я сую ему под нос смартфон со скриншотом прошлогоднего расписания автобусов на Ждирец, который анонимный пользователь интернета разместил в своей статье, единственной, найденной мною с хоть какими-то ориентирами на маршрут до Гоуски. Брови парня удивленно лезут вверх. Он быстро щелкает клавишами компа и через пару минут разборчивым почерком пишет: вокзал Голешовице, Прага - Дуба, Дуба – Ждирец. И столбиком - ближайшее время выезда. Я довольно забираю заветный листочек.

…битый час оббегав весь автовокзал в поисках расписания автобусов или хотя бы намека на то, с какой остановки и в каком направлении эти чертовы автобусы отправляются, я устало останавливаюсь. Место и силы, в нем обитающие, явно и подло меня испытывают и организовывают препятствия на каждом шагу – одно бредовее другого. Раздражение и злоба от раннего подъема, похмелья и пост-советской неорганизованности транспортных сообщений одолевают слабое тело и непроснувшийся мозг, и я, скрипнув зубами и развернувшись на пятках, делаю пару очень решительных шагов по направлению к станции метро, чтобы отправиться досыпать в гостиницу, озлобленно чертыхаясь: «Звали, звали, я тут вот… а вы… ну и пошли вы… к лешему!». При этом уткнувшись носом в припаркованный на крайней остановке автобус. На котором в качестве пункта назначения написано «Duba». И который отъезжает с остановки прямо сейчас, а не через 45 минут, как написал мне в шпаргалке всеведающий сотрудник вокзального инфоцентра. Я отчаянно машу руками водителю, и он открывает мне уже было закрывавшуюся дверь.*
…Я мирно дремлю в полупустом автобусе, пригревшись на утреннем солнышке, пробивающемся через тонированное стекло. Пока себе это можно было позволить, а всего через пару часов, а то и через час, эти теплые ласкающие прикосновения превратятся в палящий ад земной. 40 градусов жары для срединной Европы – большая редкость, и я с завистью вспоминаю жаркие страны, во всеоружии встречающие подобные погодные условия. А здесь – ни одного кондиционера, - ни в гостиницах, ни на транспорте, и редко – в кабаках. Эту мысль я уже не успеваю додумать, глаза закрываются сами собой. Автобус уютно урчит и бежит мимо залитых утренним солнцем золотых полей, покрытых закрученными в громоздкие бабины стогами сена, мимо до противности аккуратненьких деревенек… а я просто позволяю себя везти. Везти в прямом смысле черт-те куда.

…Я стоял под серым ноябрьским небом, и мелкий дождь орошал водяной пылью мое лицо и волосы, черный шерстяной плащ успел набухнуть от воды и тяжело повис на моих плечах. Холодно. Как холодно… Я по щиколотку утопал в грязи, смешанной с кровью, - кровью моих врагов, и кровью моих соратников. Струйки драгоценного красного стекались к стопам, бодро и торопливо заполняли пространство, продавленное моим весом в раскисшем суглинке. Смрад смерти, запахи сворачивающейся крови и дерьма, кислого пота и страха врывались в мои ноздри. Оглушающая тишина давила на барабанные перепонки, - ни один звук не нарушал смертного сна поля боя – ни стоны раненных людей, ни звуки агонии умирающих лошадей, ни вороний грай, ни жужжание насекомых… В один бесконечно долгий момент ко мне пришло отчетливое понимание того, что я – единственное живое существо в этом царстве мертвых на много миль окрест. С высоты серого пустого неба, с уровня облаков и дождя, я увидел свою одинокую фигуру, стоящую посреди этого триумфа смерти. Сила, которую я призвал и выпустил на волю в своей гордыне и жажде сокрушить врага любой ценой, прокатилась над землей, не оставив в живых никого. Никого… И я победил. Страшное осознание накрыло меня, и сердце, поднявшись куда-то к горлу, пропустило несколько ударов. Будь проклята эта победа! На ватных ногах я сорвался с места и побежал. Побежал по этой чертовой грязи, оскальзываясь и падая, спотыкаясь об изуродованные тела, уже схватываемые трупным окоченением, перепрыгивая через крупы павших лошадей и наступая на распростертые людские конечности, втаптывая в коричнево-красную чавкающую массу розовое кружево вывалившихся внутренностей и разбрызгивая озерца телесных жидкостей и дождевой воды. Мертвецы – свои и чужие - с укоризной смотрели на меня из-под разрубленных шлемов и ловили за ноги в стремлении остановить мой безумный бег. Ближе к центру сражения мертвая плоть громоздилась бастионами, пыталась обрушиться на меня, когда я перелезал через нее, но я, ведомый безошибочным чутьем, продолжал отчаянное и стремительное движение вперед, к эпицентру битвы. Все мои чувства были напряжены до предела, моя кожа вывернулась наизнанку, обнажив нервы, в надежде заметить любой, даже самый малейший признак жизни. Безрезультатно… В человеческом месиве я тут и там замечал знакомые фигуры – крестьянский парень раскинулся с распоротым от бока до бока животом и выпущенными кишками, рядом с ним - еще один мой воин свернулся вокруг копья, пронзившего его насквозь чуть ниже солнечного сплетения. Я отводил глаза и упрямо следовал дальше… Уже зная, что я там увижу.

«Пани, пани! Е конэчни, Дуба!» - голос, раздавшийся у меня над ухом, вырывает меня из странного сна. Пожилой мужчина, окликнувший меня, удовлетворенно хмыкает, увидев, что я открыла глаза, и выходит из салона, закинув за плечо видавший виды пиджак. Я суечусь спросонья, извлекая бутылку с водой из кармана на спинке кресла передо мной, утрамбовывая в рюкзак ненужную на жаре толстовку и вытаскивая темные очки. Мое тело на автопилоте делает быстрые глотки воды из пластикового горлышка, идет к выходу из автобуса, цепляясь на спинки кресел, жмурится на полуденное солнце, стоя на автовокзальной площади небольшого городка, но вот мозг возвращаться к реальности явно не планирует. Что это было? Пригрезившийся мне кошмар был слишком ярким, слишком достоверным. Запахи… Ощущения… Мороз бежит у меня по коже посреди жаркого полудня. Как будто меня выпилили из этой реальности и поместили в другую. Контрол-икс контрол-в. Я отчаянно мотаю головой и с силой втягиваю носом воздух. Ересь какая-то. Это все средневековая атмосфера Праги, исторический музей, посещенный вчера, и обильные возлияния чешского национального напитка.
Окружающий мир наконец начинает оживать. Сначала включили звук, и я услышала шум трассы, оживленную болтовню двух теток на автобусной остановке поодаль, звуки радио из открытого окошка в кассе автовокзала. Потом, вымывая из носоглотки запах крови и смерти, в нее проник запах жарящихся колбасок и свежесваренного кофе из близлежащей кафешки. Сверившись с расписанием и убедившись, что до отправления автобуса в Ждирец еще 40 минут, я присаживаюсь на скамейку и надвигаю на глаза черные очки, попутно отметив, что кончики пальцев просто ледяные. Амбушюры наушников плотно закрывают уши, вновь изолировав меня от звуков действительности. В плеере звучит хрипловатый голос Матиаса Лодмальма и гитара, тщательно выводящая тяжелый рифф
Caress the Damned.
…Немногие попутчики вышли в деревеньках, недоезжая до Ждиреца. Вот и за мной захлопываются гармошчатые двери, и пустой автобус катит куда-то дальше. На улице царит настоящее полуденное пекло. И передо мной лежат последний, пеший участок пути до Гоуски, судя по обещаниям анонимного интернет-автора, около трех километров длиной. Я отчаянно кручу головой, пытаясь понять, куда же мне теперь идти, и с фатализмом понимаю, что передо мной, как перед героем русской былины, лежат три дороги. Одна – по которой я приехала, отпадает. Еще одна делает в недалекой перспективе поворот и разделяется еще на три. Вторая упирается в т-образный перекресток и, соответственно, разделяется на две. Ни на одной из дорог указателя в искомое туристическое место не присутствует. Я чуть не вою в голос от досады. Видно, ивансусанинский режим вновь активирован. Полагаясь на двусмысленную народную мудрость, согласно которой язык таки куда надо и доведет и довезет, я иду брать «языка». Увидев через 10 минут дорожную табличку с перечеркнутым по диагонали населенным пунктом «Ждирец» и не встретив ни одной живой души, я понимаю, что дела обстоят еще хуже, чем они показались в начале. Мудрая мысль постучаться к кому-нибудь и узнать дорогу тоже с треском проваливается – городок как будто вымер; на приусадебных участках за аккуратными штакетниками никто не копает грядки, и никто не сидит с журнальчиком на садовых качелях под полосатыми тентами, и за все время моей прогулки ни одной машины не проехало мимо меня ни в одну, ни в другую сторону. Мало того, я осознаю, что за всю почти часовую дорогу от Дубы до Ждиреца нам встретилось от силы всего пара попуток. Реально богом забытое место! Я угрюмо тащусь обратно к автобусной остановке в надежде дождаться автобуса, который, согласно расписанию, должен скоро отъезжать в Дубу, и расспросить водителя. Бешеный лай заставляет меня подпрыгнуть на месте. Лохматое рыже-серое собачье отродье бросается на меня, заходясь до хрипоты и разбрызгивая слюну по невысокому заборчику из сетки-рабицы. Подозрительно косясь на низкую преграду, отделяющую меня от злющей псины, я понимаю, что если я не возьму ноги в руки, меня сейчас съедят, и помешать трагедии будет некому, потому что в городе никого, кроме этой твари, нет. И я вскачь несусь по направлению к центру городка, стараясь всеми силами предотвратить очередной sabaka accident. Ну хоть бы одно мое путешествие обошлось без него… Через собачий лай сзади приближается звук мотора. Автобус обгоняет меня, следуя к остановке. И на остановке стоит живой человек! Я и так несусь из последних сил, но автобус явно быстрее. Вот он останавливается и открывает дверь. Дедуля на остановке шагает на ступеньку. Автобус медленно трогается. «Дедечек, дедечек!!» - ору я так, как будто это вопрос жизни и смерти. Ну, собственно, он им и является. «А?» - дедушка вроде услышал меня и повернулся, уже стоя в открытой двери удаляющегося автобуса. «Хде град Гоуска?» - «А?» - он прикладывает ладонь лодочкой к уху. «Хде град Гоуска?» - я ору во всю дурь, в надежде, что он услышит меня. «Хоусек?» - дедушка махает рукой куда-то вдаль, дверь закрывается и автобус уезжает.
Я стою посреди площади, упершись ладонями в присогнутые колени, и, пытаясь отдышаться, разговариваю с окружающей действительностью соответствующими случаю площадными выражениями. Отдышавшись и отругавшись, я распрямляюсь и с тоскою пырюсь в направлении, в котором махнул дедуля, надеясь, что все же его взмах рукой был не жестом отчаявшегося услышать и понять меня человека, а указанием дороги. В ту сторону располагается холмистая местность, сплошь покрытая лесом. Вглядываясь в высокий горизонт против солнца, я каким-то чудом угадываю в дрожащем мареве узкую дорожку, петляющую между холмов. И далеко-далеко – вроде бы очертания замка… Я открываю сохраненную в телефоне фотографию карты местности близ Ждиреца. Путем нехитрых манипуляций совмещаю дороги на карте и в реальности и выбраю ту, которая, минуя несколько развилок и поворотов ведет наверх, в холмы. Опять мимо той собаки…
…Минут через 20 быстрой ходьбы в гору я вхожу в населенный пункт Бореев, такой же безлюдный и будто вымерший, как и Ждирец. Обогнув автобусную остановку, отмечаю про себя, что сюда автобус тоже ходит, и любопытствую, во сколько идет последний до Дубы. Он идет в 17.30. «Сейчас около часа дня, должна успеть». Еще полчаса я иду по асфальтированной однополосной дороге – той, которую я увидела петляющей в холмах. Солнце нещадно палит, вода в бутылке заканчивается. Напрягает то, что ни одного указателя на Гоуску я так до сих пор и не встретила. Тем временем асфальтированная дорога резко сворачивает налево, а прямо передо мной лежит тропинка, исчезающая в зарослях клена и ольхи. Я вызываю в смартфоне приложение «компас» и сверяюсь с фото карты. Если верить карте, с асфальтированной дорогой мне уже не по пути. Мой путь лежит через лес, и я ныряю под сень деревьев. Глаза быстро привыкают к лесному сумраку, и дышать становится легче. Тропинка метров через триста сходит на нет, и приходится периодически сверяться с компасом, чтобы не потерять направление, уводящее меня почти строго на юг. Лес вокруг лиственный, прозрачный и доброжелательный, под ногами стелется мягкая травка, комары и мошкара – извечные спутники туристов в лесах российской средней полосы – здесь полностью отсутствуют, и какое-то время я иду, погруженная в свои мысли, наслаждаясь лесной прохладой. Лес начинает темнеть, лиственные породы уступают место мощным вековым елям, и все чаще валежник преграждает мой путь, заставляя далеко огибать раскинувшихся на земле павших великанов. Я начинаю терять терпение, и сусанинские мысли вновь шевелятся в голове, - судя по пройденному пути и километражу, указанному безвестным интернет-туристом, я уже должна была быть в Гоуске. Я прибавляю шаг. Местность то спускается вниз, то поднимается, ели шумят высоко над моей головой. Мысль-вирус о том, что я заблудилась, уже не покидает моей головы. Я посматриваю на значок батарейки на смартфоне – такими темпами, надолго ли ее хватит. Путь до таинственного замка очевидно оказывается гораздо длиннее. Тут в кустах впереди раздается шуршание и треск веток. И из них выходит мужик. Я вздрагиваю от неожиданности. Он тоже. Мгновенно собравшись для отражения возможного удара, и при этом беспалевно смещаясь направо за дерево, я быстро оцениваю потенциального противника, и выдыхаю с облегчением. Я параноик. Гомо туристикус, ярко выраженный. Довольно рослый, средних лет, в панамке, с небольшим рюкзачком за плечами, в брезентовой куртке цвета болотной зелени, он подслеповато пялится на меня сквозь толстые стекла очков так, как будто мою голову украшают оленьи рога. Мое сердце наполняется радостью – Силы все-таки не оставили меня! И я, очаровательно улыбнувшись, направляюсь к туристу в надежде пролить свет на оставшуюся часть маршрута: «Пан, добре отполедне! Кам идешь?». Пан сверкает на меня очками, натянуто лыбится в ответ и говорит, выставив перед собой пухловатую ладошку в жесте отрицания: «Sorry, I speak only English”. И тут мое сердце еще раз наполняется радостью, но уже гораздо сильнее: мой английский превосходит мой утлый чешский приблизительно так же, как ультразвуковой самолет превосходит утку по летательным свойствам. “Me too!” – радостно ору я и бросаюсь к туристу в порыве чуть ли не расцеловать его.  За следующую пару минут я выясняю, что чувака зовут Джез, и он из Манчестера; что он идет из поселка Воетин, в котором он ночевал, в Ждирец, и идет уже два с половиной часа. Где Гоуска он не знает, и по пути ему Гоуска не попадалась. Что его понесло в эту забытую богом жопу он не сказал, видно, Силы направили его сюда чисто для того, чтобы помочь мне. Я гляжу на него самым жалобным и самым умильным взглядом шрековского котика и спрашиваю, есть ли у него навигатор, чтобы сверить направление на Гоуску, а то, кажется, я заблудилась. Навигатора у Джеза не оказывается, зато оказывается подробнейшая карта местности и настоящий механический компас. Мы совместными усилиями находим Гоуску, и я фотографирую карту. Судя по направлению, которое определяет Джез – оказывается, я на верном пути. Но этого пути предстоит еще минимум километров пять, если верить карте. Я тяжело вздыхаю и жадно кошусь на бутылку воды, из которой он отхлебывал во время нашего разговора. Заметив мой взгляд, он, поколебавшись, протягивает ее мне. Я делаю несколько больших глотков, наслаждаясь ощущением влаги в пересохшем горле. Джез глядит на меня и, добрая душа, машет рукой, - мол оставь эту воду себе. Я благодарю и сообщаю ему, что он тоже на верном пути - до Ждиреца час с небольшим ходьбы, и мы прощаемся.
…Я выхожу на проселок. Внезапно. Он пересекает лесную чащобу из ниоткуда, и, судя по всему, в никуда. С момента встречи с Джезом прошло уже больше часа, и я постоянно сверяюсь с отснятой на камеру картой и с компасом. По идее, Гоуска приближается. По идее.



Проселок спускается резко вниз, поблескивая чернющей глиной в раздолбанных колеях под лучами солнца, пробивающимися сквозь кроны елей и сосен. Компас указывает именно туда, вниз, и я начинаю медленно спускаться по обочине, боясь оскользнуться на каждом шагу. В один момент равновесие все же подводит меня, и я несусь вниз, вопя и размахивая руками, и с размаху плюхаюсь на пятую точку в конце сумасшедшего спуска. Слава Божечкам, не в грязь, а на травку. Я перевожу дыхание, потираю ушибленную задницу и озираюсь вокруг. Дорога внизу раздваивается, и у развилка стоит столб, на котором проволокой примотана дощечка с рукописной надписью «Град Гоуска, 3 км» и стрелкой в направлении одного из рукавов проселка. Ура! Я на верном пути!
…Уже с час я топаю по плотному сухому суглинку и обхожу по траве участки черной топкой грязи на лесной дороге. Кто ж здесь ездит то? И на чем? По моему мнению, проехать здесь можно только на хорошо подготовленном внедорожнике с лебедкой, а скорее – даже только на чем-то вроде трактора. Гусеничного. Ну или танка. Дорога петляет, крутые многометровые спуски чередуются с не менее крутыми подъемами, и вскоре я понимаю, что даже при всей своей хваленой выносливости, я начинаю выбиваться из сил. Добил же меня появившийся в моем поле зрения столб с табличкой «Гоуска 2,5 км». Это что же такое? Я за час прошла всего 500 м? Чешский бермудский треугольник и силы, обитающие в нем, определенно играют со мной в прятки.
Еще спустя какое-то время дорога выводит меня из леса и, оглядываясь во внезапно расстелившемся передо мной открытом пространстве, я наконец вижу и сам замок. Он возвышается на самом верху горы, почти рядом с солнцем, стоящем в зените.




Хочется взвыть. Мне даже сложно себе представить, сколько мне еще предстоит пройти, и сколько сил это заберет.
лесной проселок вливается в однополосную асфальтированную дорожку. После неверной лесной почвы, то грозящей оскользнуться под неосторожным шагом, то цепляющей за ноги коварным корнем или сучком, идти становится намного легче. Однако следов пребывания людей, кроме асфальтированной дороги, все так и не наблюдается. Мир как будто вымер. Стоит тишина, которую тревожит разве что шум деревьев, раздающийся от дуновения ветра. Ни жужжания насекомых, ни щебетания птиц. Я шлепаю по дороге, и звуки моих шагов гулко раздаются окрест. За поворотом появляется здание. Уже на приближении к нему, я разбираю надпись «Пансион под Гоуской».



Я уже мысленно пересчитываю все деньги, имеющиеся у меня в наличии, потому что идея провести в загадочном месте ночь меня сильно вдохновляет. Да и от стакана воды / чашки чая / кружки пива с бутербродом я бы сейчас не отказалась. Предвкушая прелести цивилизации, я подхожу к пансиону и обнаруживаю, что там меня поджидает хорошо угнездившаяся птица обломинго. Пансион давно заброшен, высокая трава растет на крыльце, потеки влаги и кружево плесени украшают выцветшую штукатурку. Но все стекла целы, дверь заперта, и в целом это создает довольно неприятное ощущение, вызвавшее у меня в памяти детский стишок, про то, как «мальчик нейтронную бомбу нашел». «Школа стоит, а в ней никого». Несолоно хлебавши, я топаю дальше. Вода, которую мне оставил Джез, давно закончилась. И честно, похлебать чего-нибудь мне хочется все больше и больше. Еще один указатель. Теперь цивильный, на деревянной резной табличке с вензелями. «Гоуска 2000 м». С пространством и с расстояниями явно продолжает твориться что-то неладное. Дорога опять входит в лес и берет круто вверх, серпантином огибая гору, на которой стоит замок. С каждый шагом уклон становится все круче, и идти все тяжелее. Я упрямо карабкаюсь вверх, теша себя мыслью о том, что по сравнению с пройденным путем, осталось идти совсем малость. Мысль, пытавшаяся сформироваться в моей голове всю дорогу, наконец отчетливо проявляется. Обычно, насколько об этом говорит мое знание исторической матчасти и вообще понимание жизни, замки строили на пересечении торговых путей, чтобы укрепить границы и препятствовать продвижению потенциального противника вглубь страны; простой люд селился вокруг этих величественных строений – в случае нападения врагов люди прятались за крепкими стенами и укрывали там свой скот и имущество. Таким образом, все рыцарские замки постепенно начинали окружаться сначала посёлками, а затем и городами. Гоуска же стоит в реальной глуши, вдалеке от дорог и какого-либо человеческого жилья, в самом центре страны, и сложно было вспомнить хоть одну битву, которую он принял, хоть одну осаду. Нда, его видно действительно поставили охранять дыру в ад. Я решаю додумать эту мысль после того, как попаду в замок, с надеждой, что информации после его посещения будет гораздо больше. Хоть все и сопротивлялось моему приходу в Гоуску, тем не менее, я подхожу к нему все ближе и ближе. Вот я миную вместительную, но почти пустую автостоянку – на ней пара машин, возле одной из которых, подумать только, люди! Сейчас я превосходно понимаю, что мой путь до Гоуски был бы гораздо проще, и на мою долю пришлось бы гораздо меньше приключений и испытаний, отправься я в путешествие на машине. Но денег было совсем в обрез, на счету был фактически каждый евро, а аренда машины на сутки вышла бы минимум в Евро 80 плюс бензин еще Евро на 50, а то и больше. Такой роскоши я себе позволить не могла, вот и приходилось тащиться из последних сил на своих двоих. От автостоянки до входа в замок было 1,7 км, если верить интернет-автору, которому я на тот момент уже не только не верила, но и тихо ненавидела. Тем не менее, здесь информация оказалась более-менее достоверной – судя и по времени, которое я провела в пути, и по пройденному расстоянию. Кажется, вблизи замка пространственно-временной парадокс проявлялся гораздо слабее.
…Запыхавшись, я стою перед заведением с эпичным названием «На конце сил», владелец которого явно обладает хорошим чувством юмора.




Борясь с соблазном пропустить кружечку холодного пивка, я покупаю у дедушки-продавца бутылку местной минералки и припускаю дальше. То, что ждет меня в замке, должно было быть мною встречено во всеоружии и в трезвом сознании.
…Вот наконец и ворота в замок. Странное ощущение поднимается по позвоночнику. На руках высыпают мурашки, и вся шерсть встает дыбом. Что-то определенно живет здесь, и оно меня заметило.




…Закрытые. Если сейчас меня не пустят… Такого варианта развития событий я не хочу себе даже представлять. При ближайшем рассмотрении на калитке обнаруживается звонок с табличкой под ним: «Частная собственность. Открыто. Звоните». И я нажимаю на звонок.

Синь-камень или руки оторвать

Очередной раз дрейфуя по бескрайним просторам ярославского края не могла не заехать на Синий камень. То, что я охуела, увидев то, что я там увидела, - это не сказать ничего. Первое, что бросилось в глаза, - забор, или правильнее его было бы назвать плетнем, вдоль дороги и конструкция типа уличного сортира при нем. Когда я миновала оный, из него раздался громогласный голос: «Девушка, вы куда это?». Я аж подпрыгнула на месте от неожиданности. Выяснилось, что это касса, а проход к камню теперь стоит 50 руб. Замечательная бизнес-идея – сделать посещение языческой святыни платным, почему бы кстати не предложить РПЦ вход во все церкви тоже платным сделать.




Заплатив кровные с мыслями «ну ладно, пусть ухаживают за территорией, убираются, пусть здесь все чистенько будет» я последовала дальше, и тут же пожалела о том, что заплатила. Потому что узрела ТО, ЧТО эти идиоты соорудили на взносы посетителей. Неимоверная поебень из досок и желтого ячеистого оргстекла высилась надо мной, сияя оранжевым в лучах заходящего солнца.





Чудо провинциальной архитектуры ютило в себе нормальное такое количество торговых лотков, на которых барыги разложили всяко-разную туристическую сувенирную ерунду и ленточки за 10 рублей, которые, загадав желание, можно привязать к перилам мостков (!). Деревянные мостки вели из-под пластиковой крыши дальше, к Плещееву озеру. И тут у меня сжалось сердце. Прямо по курсу возвышалось очередное чудо-строение, возведенное на забетонированной площадке, посыпанной мелким гравием. Все, стопудово забетонировали землю вокруг камня, и построили над ним крышу. Чтобы этого не видеть, я была готова уже развернуться и отправиться назад, но узрела стайку людского молодняка, толпящуюся поодаль. Тревога оказалась ложной, и камень продолжал возлежать там, куда он вылез после казни, устроенной ему ретивыми монахами больше почти три сотни лет тому назад. Постройка же на поверку оказалась беседкой, возведенной, видно, для пущего удобства возлияний на открытом воздухе с неплохим видом окрест. Вопщем, все, что можно было испоганить, испоганили капитально...


Люди шли и шли к камню, привлеченные рекламными щитами, кто-то семьями, кто-то подвыпившими компаниями, любовные парочки тоже были частыми гостями. Почти никто не понимал, зачем они сюда пришли, и почему с них взяли деньги. Кто-то громогласно возмущался, кто-то фотографировался сидя на камне.
Я стояла поодаль и вела бессловесный диалог с засыпающим сердцем древнего бога. Год от года его вибрации становились все медленнее и медленнее, и он погружался в темные воды дремоты…
Реальных мест силы близ Москвы остается все меньше и меньше – какие-то безжалостно захватывает и громит РПЦ – про любимые нами Двенадцать ключей, увы, можно уже забыть, - какие-то вот так «окультуривают» светские власти. Я присела на камушек и погладила его холодный бок – милый старый друг, с которым было связано так многое в моей жизни, в том числе и мое становление на магическом поприще. И эти времена пройдут, и эти власти… Будут разрушены эти строения, и, возможно, будут построены новые, еще гаже, а может быть и нет. А он так и будет лежать, врастая в землю близ Плещеева озера. А может, и совсем уйдет в нее... Ведь всего полвека тому назад он возвышался над поверхностью чуть ли не в рост человека, а теперь его высота менее, чем до колена. Не зря говорят, что Синь-Камень появляется перед наступлением лучших времён, а пропадает в преддверии невзгод...

10 фактов о Каире



Волею судеб во время пребывания в Каире в рамках моего путешествия по Египту мне пришлось достаточно глубоко погрузиться в повседневную действительность этого древнего и сильно противоречивого города. Опыт «из окна туристического автобуса» однако весьма серьезно отличается от опыта проживания дня за днем в «самостоятельном плавании». Подведя черту под моим пребыванием там, спешу поделиться своим взглядом «изнутри» на каирскую повседневную действительность и несколькими любопытными фактами о тамошней жизни, дотоле неизвестными любителям дайвинга и пирамид.

 

  1. Каирцы не держат дома кошек и собак – еда для них стоит слишком дорого. Зато держат голубей – они сами еда (да-да, блюдо из серии «сотэ из голубя» непременно присутствует в меню даже самых понтовых и пальцатых  ресторанов).

  2. Квартирный вопрос в Каире стоит столь же остро, как и в Москве. Особенно после чреды революционных событий последних лет и на фоне мирового экономического кризиса. Одно из решений этого вопроса в Каире – переехать на кладбище. Нет, не в плане «сыграть в ящик», что, конечно, было бы универсальным решением всех жизненных проблем, а в прямом смысле – поселиться в каирском некрополисе, в котором предостаточно комфортных склепов и уютных могилок. Жизнь там абсолютно безвозмездна, а в силу того, что этот тренд все набирает и набирает популярность, муниципальное правительство провело на кладбище электричество и воду. По официальной статистике, в «городе мертвых» на данный момент проживает около полумиллиона человек.

  3. В Каире есть метро, аж три линии. В каждом поезде есть 2 женских вагона – мужиков туда не пускают. Типа если женщина или девушка стесняется или чувствует дискомфорт при поездке в совместном вагоне, она может ехать в женском. И многие женщины ездят там, даже когда они едут вместе со своими мужьями.

  4. Еще про общественный транспорт. При желании воспользоваться каирским автобусом, надо учитывать, что этот вид муниципального транспорта перемещается вовсе не по утвержденным городскими властями маршрутам. Маршрут автобуса рандомный и зависит от того, куда требуется ехать первому подвалившему к водиле пассажиру. Правда, стоить эта поездка будет для него не 2 фунта, как утверждено прейскурантом, а все 10. Что все же сильно дешевле 30-50 фунтов, которые бы взял за такой же маршрут водитель такси. После внесения оплаты квест продолжается, поскольку автобус с ужасающей скоростью шпарит по заполненным транспортом каирским улицам и надо успеть катапультироваться из него, когда он на секунду притормозит у нужного вам пункта назначения.

  5. Вообще, принцип уличного движения в Каире, - больше бибикаешь, - быстрее едешь.

  6. Движение напоминает броуновское – хотя броуновское, наверно, все же значительно более упорядоченно и подчиняется хоть каким-то правилам и законам. Новых и целых машин нет как класса. За все время пребывания мы видели всего лишь один Инфинити и одну бэху. Причем ехали они вместе – видно, какой-то чиновник передвигался со своим кортежем. Покоцанную старую машину иметь гораздо более выгодно, ибо целой машина не проездит даже и дня. Страховые, если кто-то все же поморочится обращением туда, выплачивают компенсации умопомрачительно долго – до пяти лет, - и зачастую машины, на ремонт которой пришла компенсация, уже нет и в помине.

  7. Еще один квест – переход улицы. Причем этот квест серьезней, чем себе можно было бы представить. Уж казалось бы, закаленного россиянина в этой ситуации сложно было бы чем то испугать, но там это реально стремно. Пешеходные переходы, впрочем, как и остальная дорожная разметка и светофоры отсутствуют вообще как класс, поэтому транспорт двигается непрерывным потоком, достаточно бодро, и переход улицы выглядит, как попытка покончить жизнь под колесами какого-нибудь рыдвана. Причем при виде выскочившего на дорогу пешехода, водила не притормаживает, что, казалось бы, было бы резонно, а напротив, дает по газам. Однажды мы стояли минут 10 в ожидании подходящего для перебегания момента, а после того, как мы все же оказались на противоположной стороне улицы, пожилой араб, перебегавший поток вместе с нами, облегченно выдохнув и оттерев со лба пот, произнес «Иншалла» - «на все воля Аллаха». Мне стало как-то не по себе.

  8. В Каире можно снимать понтовейшие аппартаменты в самом центре города всего лишь за 1 доллар. Или типа того. Дело в том, что там действует закон о соблюдении первичных условий сделки при условии непрерывного действия договора. Т.е., предположим, вы лет 10 назад заключили с владельцем съемной квартиры договор на аренду за 100 долларов в месяц. Сегодняшняя рыночная стоимость аренды подобной квартиры – уже 300 долларов за счет инфляции и роста цен на жилье. Но арендодатель не имеет права поднять цену и перезаключить договор на новую, выгодную для него сумму, если аренда непрерывно выплачивается. Пользуясь этой статьей закона, многие семьи живут, платя реальные гроши хозяевам жилплощади, в силу того, что какой-нибудь дедушка нынешнего арендатора заключил договор в 1929 или еще каком лохматом году, и арендодатель обязан соблюдать условия этого договора, пока хотя бы один правопреемник этого дедушки жив и исправно платит аренду.

  9. Любимое времяпрепровождение арабов – сидеть вдоль дорог и пыриться на них, как в телевизор. Уж казалось бы – более непривлекательного места для отдыха, чем загазованная и замусоренная обочина вроде бы не найти, однако все обочины плотнячком заставлены стульями, на которых днем и ночью восседает праздный народец. Это мы перебегаем строгинский мост крупной рысью и стараясь не задерживаться, если уж пришлось сделать это, минуя средства общественного транспорта, а мост через Нил оборудован дефолтовыми пластиковыми креслами, и вечером они ВСЕ ЗАНЯТЫ; типичное вечернее времяпрепровождение арабской семьи – расстелить коврик и устроить пикничек со своими многочисленными детьми в клубах придорожной пыли основных магистралей.

Ох. Напоследок анек) Баянище стародревнее, но уж больно в тему. Как-то поручик Ржевский пробрался на вечернее собрание в офицерском салоне. Один из офицеров, известный путешественник, рассказывал о своем посещении Австралии. Все остальные обступили его и восторгались необычными рассказами. «Вот, господа офицеры,» - продолжал тот, - «Был я однажды свидетелем удивительной забавы местного населения – охоты на птицу страус. Птица страус не летает, но бегает очень быстро, и поймать ее очень сложно. И тамошний народ придумал диковинный способ ловли этой птицы. Для этого охотник бреет голову налысо, выходит в пустыню, и закапывается в песок так, чтобы на поверхности оставалась одна лишь голова. Птица страус приходит, видит голову и принимает ее за свое яйцо. Поскольку у страуса очень развит родительский инстинкт, он садится высиживать это яйцо. В этот момент охотник быстренько выпрастывает руки и хватает птицу за ноги. Вуа-ля – страус пойман!» Все офицеры заахали, заохали, начали рукоплескать рассказчику за такую удивительную историю. Поручик Ржевский намотал это на ус, и, через пару дней, выпивая в компании своих приятелей, начал свой рассказ: «Господа, вот был я давече в удивительной стране Австралии. Народ там устраивает себе странную забаву – охоту на птицу страус. Для того, чтобы поймать страуса, охотник бреет себе голову, выходит в пустыню, садится на песок и выкатывает свои яйца. Птица страус подходит, и в этот момент охотник ее быстро хватает. Вуа-ля!». «Поручик,» - удивился один из присутствующих, - «Но зачем же голову брить?». «Ах, это," - ничуть не смутился Ржевский,  - "Дикий народ – дикие нравы!»